Будущее, которое мы потеряли

Автор: Rosi, 08 Окт 2010, рубрика: СОВПАДЕНИЯ И ОТКРЫТИЯ |

Альтернативность истории

Любить классическую советскую фантастику начала 60-х годов сейчас не модно. "Коммунистическая пропаганда!" — новый ярлычок надежно сменил прежние идеологические клейма. "Английский шпион" И. Ефремов в глазах нынешних либералов едва ли теоретик тоталитаризма. Недалеко ушли от него и братья Стругацкие, для творчества которых, как вдруг оказалось, характерно "пренебрежение к человеку, если он не боец передовых рубежей". Вряд ли есть надобность ломиться в открытую дверь, доказывая роль "Часа быка", "Понедельника…", "Обитаемого острова", "Улитки…" в разрушении тоталитарной идеологии. Негативное, критическое начало сейчас не столь интересно, как начало созидающее: "стандартная модель будущего" по Ефремову-Стругацким.

Коммунистическая Утопия.

Идея о переустройстве мира существует столько же, сколько и сам мир. Попыткам спроектировать идеальное общество несть числа. Время от времени дело доходило и до крупномасштабных экспериментов, которые все без исключения дали резко отрицательные результаты. На этом основании, кстати, сейчас отвергается сама идея "светлого будущего". Безнравственными — с точки зрения приоритета общечеловеческих ценностей — считаются не только практические действия, но даже размышления на подобные темы. Между тем, с позиций нормальной (то есть, не общечеловеческой, а просто человеческой) логики, провал большевистского эксперимента ровным счетом ничего не доказывает. (Ну, кроме того, что "ежели человека не кормить, не поить и не лечить, то он, эта, будет, значить, несчастлив и даже, может, помрет. Как вот этот помер.") Если некто, нацепив восковые крылья, сиганул с колокольни, не надо писать в некрологе, что покойник доказал принципиальную невозможность создания летательных аппаратов "тяжелее воздуха"…
Желание построить идеальное общество, несомненно, имеет источником эгоистическое недовольство человека своим положением. Как и любой прогресс вообще. Но есть и объективные факторы, способствующие жизнеспособности таких устремлений. Если оценивать социальную энтропию через меру нереализованной социальной работы, окажется, что "КПД" любого современного государства пренебрежимо мал. Иными словами, подавляющая доля человеческой активности — времени, сил, материальных средств — расходуется на попытки достичь заведомо невозможных целей и на сколько-нибудь полезную (хотя бы субъективно) деятельность ресурсов почти не остается. (Два зама претендуют на место начальника. По крайней мере одному из них это место точно не достанется. Усилия, направленные на достижение этой цели, ушли в "социальное тепло" — эмоции типа "обида, зависть, ненависть" и, в конечном счете, порождают "синдром длительного унижения", комплексы, мании. "- И часто так бывает? — Всегда.") Почти всегда, впрочем. Потому что время от времени спонтанно возникают структуры, практически не производящие социальную энтропию. Люди там работают. И этим счастливы. Естественно желание сконструировать мир, в котором негэнтропийная социальная среда была бы нормой. Хотя бы для того, чтобы иногда отдыхать там!
Фантастика "ранних шестидесятых" этот мир создала. Для меня, как для любого ролевика, он столь же реален, как те, в которых живут Д`Артаньян, Корвин, Фреззи Грант и Белоснежка. Намного реальнее данной России — с пьяницей Брутом и нетрезвым президентом. Последняя фраза не является метафорой. Вероятность существования Реальности "Россия 1995" действительно довольно мала. Представление об однозначности (объективности) прошлого (и настоящего) основано на неявном предположении, что событие всегда может быть восстановлено по своему информационному следу, иначе говоря, что информационное усиление не искажает исходный "сигнал".
Такое предположение заведомо неверно. Мы должны, следовательно, приписывать событиям прошлого вероятность реализации, быть может, близкую к единице (если событие оставило четкие информационные следы, либо если оно причинно связано с некоторой совокупностью высокодостоверных событий, либо, наконец, если существует значительное число информационных связей между ним и другими высокодостоверными событиями), но никогда не равную ей.
Но в таком случае вместо одной-единственной истории мы должны научиться работать со многими альтернативными историями, в идеале — с вероятностным континуумом, для которого наблюдаемая "реальность" — в лучшем случае "первая среди равных". (В конце восьмидесятых В. Рыбаков написал прекрасную "альтернативную" миниатюру "Давние потери". Социализм, тридцатые годы. Те же все люди. Только в этой реальности они — добрые. Вместо индукции власти, насилия, смерти "прошла" индукция терпимости, любви, свободы. В спектре возможностей антитезой концлагеря оказалась утопия. Казалось бы, разумно предположить, что наша "реальность", соответствующая в "вероятностном континууме" классической траектории в квантовой механике, окажется где-то посередине. Не тюрьма, но и не рай на земле. Бросили кости, и выпала тюрьма. Вот и доказываем теперь ее неизбежность.) Если между "подлинными" и "придуманными" событиями нет существенной разницы, то ученый-историк имеет право на художественный вымысел, а мир, созданный писателем, не менее важен и доступен для изучения, нежели мир установленных фактов, сведенных в огромные архивы.
Однако же, сколько ни бьются западные писатели, предупреждая, и советские, погружая в утопии/антиутопии, историк вкупе с политиком с достоинством отметает целую область исследований, а послушное своим богобоязненным пастухам общество прилежно наступает на неоднократно предсказанные грабли. Совокупность альтернативных историй представляет собой "Тень", зазеркалье, существование "классической единственной истории", и взаимодействие "выдуманных" миров с Реальностью похоже на взаимодействие между сознанием и подсознанием человека.
Сказанное буквально означает, что Реальность, лишенная своей Тени, не имеет источника к дальнейшему своему развитию. Потому как развитие это строится на постоянном соперничестве между сотнями "если бы" и единственным "так есть". И самому "так есть" на протяжении всего существования приходится доказывать загнанным в иллюзорное/альтернативное бытие теням свое право на звание Реальности. Некоторые из альтернативных миров так близки к "России 95", что мы переходим в них и возвращаемся обратно по десять раз на дню, даже не отдавая себе в этом отчета. Достичь других очень трудно, даже имея Проводника. А еще есть миры, которые мы решились забыть. Упрощая, человек разрушает.
Наше прошлое видится сейчас сплошным кошмаром. И если оно — единственное, таким же кошмаром неизбежно окажется и будущее: равные позиции преобразуются в равные. "На Юпитере нет ремонтных станций. Это следует из всех теорий Юпитера."

Точки ветвления. Лунная программа

Теневые миры стремятся стать Реальностями. Иногда им это удается. "В течение последующих двенадцати дней обе стороны помышляли о втором Седане. Это были двенадцать дней, когда история колебалась между двумя путями, и немцы были так близки к победе, что даже прикоснулись к ней между Эной и Марной." Германия могла выиграть Первую Мировую Войну. Или второй ее раунд, начавшийся в 1939 г. (Реальности А. Лазарчука — "Иное небо", Ф. Дика — "Человек в высоком замке" и некоторые другие). Заметим, что к существенным изменениям структур сегодняшнего мира победа Германии не приводила. Допустим вопрос: а есть ли среди вероятностного континуума, среди Миров-Отражений, символизирующих утраченные в нашей Реальности возможности, пути, отличающиеся от нашего не только отдельными именами, фактами политической истории или результатами?
И где те критические точки истории, которые сформировали нашу действительность? В американском сериале "Скользящие" герои, странствуя по параллельным мирам, попадают в Реальность, где СССР оккупировал Штаты. Путешественники рассказывают о своей (нашей) линии развития, где разрушена Берлинская стена, Союз распался, а США стали ведущей и единственной мировой державой. "Как, разве коммунизм можно победить?" — восклицают в ответ изумленные обитатели Тени. Первая из "точек ветвления", выявляющаяся в анализе контекста истории, связана именно с "противостоянием двух систем". Речь шла, разумеется, не о том, какой из сверхдержав господствовать на планете. (Достаточно простые соображения, вытекающие из теории систем, убеждают, что "выигравшая" страна, будучи неразрывно связанной с "проигравшей", обязательно разделит ее участь: распад СССР неизбежно приведет к распаду США и наоборот…)
Сражались не страны — идеологии, картины мира, сосуществующие в рамках единого европейского менталитета (что показал, например, В. Рыбаков в чуть ироничных построениях "Гравилета…"), но все же весьма различные. История — это всегда аккомпанемент победителю; поражение СССР воспринимается как неизбежность и, более того, благо. Идеология Коммунизма объявляется нежизнеспособной… Все не так просто, господа! Нет такого Мира среди Теней, над которым не сияла бы своя звезда. А великое сражение двух систем нами было проиграно, в сущности, случайно. "Цивилизация есть ответ на вызов", — писал А. Тойнби. Европейская цивилизация есть, прежде всего, ответ на вызов бесконечности, исходящий из пустого черного Космоса. Результат столкновения систем и идеологий определялся в первую очередь тем, какая из сторон найдет более достойный ответ, кто выиграет в космической гонке, бледным и бессмысленным подобием которой была гонка вооружений. Успех Союза с первым спутником и первым космическим кораблем поставил Штаты в тяжелое положение.
Следующей очевидной целью была Луна, причем цель эта могла оказаться и оказалась решающей. ("Побить карту" лунной программы можно было только освоением Солнечной системы, а эта задача, хотя в шестидесятые годы она и выглядела более реальной, чем сейчас, была все же очень трудно разрешимой.) С учетом довольно истеричной социальной психологии противников (впрочем, социальная психология противников всегда истерична) победу требовалось "привязать" к какой-нибудь значимой дате. Такой датой было 7 ноября 1967 г., пятидесятилетие Революции. Не зря наблюдательный А. Кларк упомянул ее в "Лунной пыли".
Увы, советская лунная программа развивалась от неудачи к неудаче. И в тот критический момент, когда надо было осознать цену поражения и, может быть, пойти на огромный риск, чтобы вырвать победу у торжествующего противника, советское руководство отказывается от лунной программы и заменяет ее паллиативом ("Луноходы", орбитальные станции etc.), лишь маскирующим отступление. Собственно, после этого можно было начинать "перестройку", демонтаж и распад системы социализма, по крайней мере, избавив собственный народ от горького зрелища двадцатилетней агонии режима. Интересно, что фантастика шестидесятых годов (с обеих сторон) прекрасно понимала цену "лунного противостояния".
И разгром "своими" редакции фантастики "Молодой гвардии" в конце шестидесятых был просто следствием поражения. Классическая советская фантастика, призванная подготовить низкоэнтропийный раннекоммунистический мир, была нужна системе, стремящейся к победе. Системе, потерявшей надежду на нее и пытающейся извечными "тоталитарными" рецептами лишь продлить свое существование, она была попросту опасна.
Внимание, вопрос: что общего между толкиеновскими эльфами Нольдора и советскими интеллигентами-шестидесятниками? Ответ: и те, и другие смогли создать великую культуру из своих поражений.

Точки ветвления. Мировая война

"Именно преданность здравому смыслу, а вовсе не ханжество, как почему-то полагают многие, отличают викторианскую этику (…) С первых же дней двадцатого столетия эту этику считали безнадежно старомодной и обреченной на быстрое забвение. Однако, несмотря на все политические и эстетические сумасшествия, она выжила и, очевидно, будет жить дальше. Более того, сейчас ее перспективы выглядят значительно лучше, чем сто лет назад."
Дискуссия о перспективах викторианской этики не кажется мне уместной — "пациент" скорее мертв, чем жив. У тех, кто еще помнит действительную социально-психологическую обстановку конца XIX столетия, это не вызывает огорчения. "Преданность здравому смыслу" или "ханжество" тому виной, но викторианство вызвало к жизни несколько поколений женщин (да и мужчин), практически неспособных давать и получать сексуальное удовлетворение. Кроме прочих неприятностей, сие привело к такому уродливому явлению, как движение суфражисток.
Однако, разрушив викторианскую систему этических императивов, XX век не сумел обеспечить ей приемлемую замену (если, конечно, не считать трех законов роботехники в изложении А. Азимова). Это может означать, во-первых, искусственность смены парадигм (внешнее индукционное разрушение структурной системы "викторианская этика", то есть — болезнь социума), во-вторых — проявление каких-то неизвестных факторов, связанных с взаимодействием аналитических и хаотических структур — иначе: с борьбой Образа и Логруса в терминологии Р. Желязны. Во всяком случае, не подлежит сомнению факт слома мирового исторического процесса на рубеже десятых-двадцатых годов XX столетия.
Проявляется это прежде всего в изменении ритма истории (то есть характерных частот). Затем — в прогрессирующей осцилляции этических норм (что сказалось, в частности, на характере всех трех мировых войн). Возникшие вследствие нарастания в обществе колебательных процессов волны времени резко повысили социальную энтропию — меру нереализованной социальной энергии и, как следствие, инферно — меру индивидуального человеческого страдания. Понятно, что это не могло не сказаться отрицательно на темпах социального и технического прогресса. Возможно, утверждение о замедлении темпа научного и технического прогресса в XX столетии покажется несколько неожиданным. Однако, изучая характер поведения основных последовательностей для целого ряда технических (да и экономических) систем, нельзя не заметить искусственного занижения тангенса угла наклона кривых — системе не давали своевременно реализовывать свои потенциальные возможности. (Одним из проявлений этого были многочисленные "мирные конференции" двадцатых годов, да и, например, "договор о нераспространении ядерного оружия".) Далее, исследуя научно-техническое "зазеркалье" (благополучные по сравнению с Землей миры-отражения), наблюдаешь растущее отставание.
В сущности, первый спутник мог и должен был появиться в тридцатые годы и, во всяком случае, не позднее 1944 года. Сейчас человечество обязано иметь экономически рентабельные базы на Луне, Марсе, в поясе астероидов и в системе Юпитера… С другой стороны, в поиске форм и методов уничтожения и мучения себе подобных люди XX столетия проявили если не изобретательность, то размах. Отношение к человеческой смерти резко изменилось, и это обычно связывают с Первой Мировой войной. Но как понять саму эту войну, ее ненормально жестокий — тоталитарный — характер? Как объяснить ее — тоталитарную войну в нетоталитарном мире? Или, другими словами, какие факторы — макро- или микроскопические, случайные или закономерные — сломали историческую определенность, создав вместо "литургийно стройного" викторианского (поствикторианского) мира хаотическую последовательность странных и темных отражений, населенных существами, пришедшими из кошмаров?

"- Это мой кошмар. И я буду делать в нем все, что захочу. — Да. Но это мой мир".

С.Б. Переслегин

ЗАДАТЬ ВОПРОС >>>

Reply

ФОНД.
.