ОТРУБЛЕННАЯ РУКА

Автор: Rosi, 29 Сен 2010, рубрика: СКАЗКИ СИЛЫ |

Да, таким вот он и был, Иван Серый… Кряжистый, как это почему-то говорят иногда люди о подобных себе, старик. У меня глубокая память. Она хранит в неприкосновенности образы людей, их слова, их мысли. Я удивляюсь этому ее свойству. Какое дело мне может быть до людей? Вот таким он и был… Седая грива волос, расчесанных на прямой пробор. Серые внимательные глаза со средней величины зрачками. Неопрятные брови… Он чем-то напоминал меня! Может быть — морщинами на загорелом лице, пролегшими, словно трещины на коре дерева.
Очень хорошо помню, какими сделались у него глаза, когда подкрадывалась к нему смерть. Но чаще мне вспоминается, какими были глаза у этого старика, когда он показывал своему сыну результат дела, взявшего последнее десятилетие его жизни.

— Посмотри, какие стены, Владимир,- говорил он, медленно ведя сына вокруг воздвигнутой им в Гибельной котловине башни.- За такими стенами не погибнешь! Говоря к слову, спрашивал я у некоторых таежников, кому это и зачем вздумалось давать такое «веселенькое» название. Отвечали, будто бы многие годы… издавна… все находили тут порванных диким зверьем людей. Местные присочинили байку: дела какого-то тутошнего божка. Хе-хе… Ну, да на такую-то стену даже и лешаку не влезть! Четыре человеческих роста. И окна под самой крышей. А серьезно, так я, пока работяги пахали, все тут исходил вокруг с этой вот новомодной помповой пушкой. Вниз жерлом. Чтобы сразу же выстрелить, если что. Веришь ли, поначалу вскидывался на всякий шорох. «Гибельная»… Какую странную власть удерживают над нами слова! Только вот ничего гибельного-то я не встретил. Ни единого зверя. И это — без малого за пять лет. А ведь это сердце тайги! И вот что я тебе скажу как охотник. Обходит почему-то зверь котловину эту. За целый выстрел. Я ведь и следов никаких не видывал на этой земле.
Разве что раза два. А вон доберись до тех сопок — и будет тебе следов… Впрочем, ты-то, гринписовец, и там, конечно, ничего не заметишь…

Я помню, как Иван Серый присел на камень, выступающий из земли около стен возведенной по его плану башни, и раскурил трубку. И продолжал: — Я думал, нет ли тут чего вредного? Какая-нибудь там радиация? Или всякие магнитные аномалии, от которых скрючивает стволы деревьев? Но ведь сосенки на этой земле, ты видишь, все прямые растут. Что молодые, что старые. А видывал я смерть-поляны на реке Кова. Так там стволы у деревьев, которые вокруг них,- словно опрокинутый значок доллара. Да и компас безумен. А тут он всегда указывает куда положено… И уровень радиации я здесь мерил. Вот этим счетчиком. Не поверишь — он здесь везде ниже фона! Только вот…- Оборвав свою речь, старик указал пальцем с пожелтевшим от табака ногтем на скалистый выступ одной из окружающих котловину сопок. На выступ, очень хорошо мне знакомый… — Почему-то вон там, возле этого пня, напоминающего отрубленную руку, уровень радиации немного выше. Может быть, осадки от каких-то ядерных испытаний выпадали в этих краях И почему-то сохранились именно в скалах, не вымылись… Но превышение мизерное. И, кроме того, так совпало: чтобы завершить мой К план, именно эти скалы нам с тобой предстоит взорвать. Вот сегодня. За этим я и захватил счетчик. Посмотрим, останутся ли после этого хоть какие-нибудь следы.

Сказав это, Серый замолчал, и долго сидел на камне, и дымил трубкой. А его сын Владимир, поставив ногу на тот же камень, все смотрел вдаль.
Но вот он обратился к отцу: — Почему, все-таки, выбрал ты это место? Не больно-то удобно здесь было вести строительство. Многие другие места подошли бы для того, что собираемся делать мы. — Все то же самое,- помолчав, отвечал старик.- Эта непонятная власть, которую держит над нами слово. Я, как только увидел имя этой котловины на карте, сразу решил: быть здесь. …Я хочу погибнуть для мира. И мир пусть для меня хоть погибнет! Коллега твой по эстраде хорошо спел: «И стелется гарь — от игр этих взрослых детей…» Мы оба с тобой — ты и я — достаточно наглотались гари. Вот она и подходит нам, Гибельная-то котловина… Погибнуть для них для всех… Обрести покой.

Трубка старика догорела. Он удивленно взглянул на нее, помедлил, и вдруг указал ее черенком на башню: — Вот оно. Все, что накопили нам твои песенки и мои холсты. И довольно! Большое спасибо Богу — или кому там есть, — что хватило. Да и спасибо этой земле, конечно, она сама дала все. Делаешь опалубку из досок, а камни тут есть везде: их сюда натащил ледник. Складываешь их аккуратно, любовно, чтобы подходили друг к другу, и заливаешь раствором. Затем надстраиваешь опалубку. Время, раствор и руки. И больше не требуется ничего. Воду держат сопки вокруг. Артезианская скважина работает как часы. Даже оказалось не нужно качать из озера, что под гребнем. Энергию дают солнышко или ветер. То или другое, а то так и оба сразу, тут есть всегда. Работяги радовались как дети, когда собрали энергетическую установку, и она заработала… Жаль, редко ты появлялся здесь. Если бы сам все видел, а не узнавал из моих рассказов, ты бы уже пустил в эту землю корни… Знаю, знаю: твои репетиции и твои концерты. Я всегда говорил: легче жить, когда малюешь по парусине, как я. Сам себе голова. Ни от кого не зависишь. Впрочем, и в твоем ремесле, как это теперь говорят, есть свой кайф. Мотаешься по столицам. Знакомства. Организовал нам в собственность вертолет. Я бы этого не сумел… Половина денег на него ушло, но он-то своего стоит! С последними словами старика сын его невольно взглянул вверх, высматривая, по-видимому, машину над кромкой башни. Он выпрямился и отошел шагов пятнадцать от камня, все чаще оборачиваясь назад и взглядывая все вверх. И остановился. И замер. Предельное удивление отобразилось у него на лице. Оно сменилось выраженьем растерянности, когда он увидел, как усмехается себе в усы, внимательно наблюдая за всеми его движениями, Серый-старший. — Что, пропал вертолет? — раскатисто вопросил старик, в шутовском изумлении разводя руками.- И куда ж подевался?.. Ну, здесь, в тайге, ответ прост. Утащили медведи! Им силы-то девать некуда… А серьезно,- Иван Серый приблизился к своему сыну, и теплая улыбка играла у него на лице,- вот главный тебе сюрприз. Работяги смонтировали гидравлику. Сделали последнее, что должны. Распили выставленный им ящик, и теперь уже не появятся. Чужая нога не ступит отныне на эту землю! Ты, я и твоя Марина… С сегодняшнего дня мы — цари!

Старик вглядывался в глаза сына, явно ожидая видеть в них отражение своей радости. Но лицо Владимира оставалось растерянным. Теперь оно напоминало даже лицо человека, которому открывается обман. — Гидравлика…- бормотал он.- При чем тут гидравлика? — Как при чем? — Старик был рад развеять странное, тревожащее его душу недоумение, читающееся в глазах сына. И он с охотой выкладывал технические подробности: — Гидравлика опускает площадку посреди крыши башни, на которую приземляется вертолет. После выдвигается крышка — четырехстворчатая, смыкающаяся,- и вертолет оказывается упакованным в герметичный ангар. Если надо взлететь, проделываешь все в обратном порядке. Сервомоторами управляешь с пульта. Прямо сидя в кабине. Ну, как тебе это все?
Владимир слушал отца, и на его лице постепенно появлялась улыбка. Спокойная. Но такая, которую едва ли можно было бы назвать радостной. («Я постоянно вижу его с этой улыбкой на фотографиях в поп-журналах»,- думал его отец).
Владимир проговорил: — Я думал, мы строим храм. — Храм?… Отец непроизвольно отступил от него на шаг. Трубка, только что крепко сжимаемая пальцами его руки, качнулась и упала в траву. Теперь уже на лице старика проступило растерянное, недоумевающее выражение. Но вот его кустистые брови сомкнулись у переносицы. Резче обозначились морщины на загорелом лбу. — Вот что… Давай-ка мы, Володя, с тобой хорошо побеседуем.
По-видимому, отец и сын вкладывали особый смысл в эту фразу. Почти одновременно они повернулись и пошли в направлении, где находился вход в башню. Трубка старика так и осталась лежать в траве.
Мне почему-то запомнилось это наиболее ярко. Они поднимаются по винтовой лестнице. Впереди отец, за ним сын. Кладка башни, выполненной из местного, моего камня, не создавала препятствий моему взору. И только скрепляющая куски камня между собою смесь, в которую было добавлено что-то, привезенное издали, не становилась прозрачной по требованию моей воли. Я видел этих двоих словно бы сквозь решетку. Или, скорее, сквозь крупную, с ячеями неправильной формы, сеть. Они сели. Темное бутылочное стекло блеснуло в руках отца. Красное вино наполнило причудливо выгнутые, не уступающие красотой бокалам из хрусталя, стаканы. Сделав по небольшому глотку, отец и сын молча сидели друг против друга.
— Я думал, что это храм, еще когда ты показывал мне тот холст,- произнес наконец Владимир.- Ты написал башню… Не такой, какой реальные обстоятельства позволили ее возвести. Она стояла на высоком холме. Вокруг простирался лес. Заснеженный. Напоминающий облака, какими видятся они с самолета. Стены ее были сложены из гранитных плит. Оконный проем представлял собой не просто отверстие, вырезанное в камне, но образовывал как бы четыре углубляющиеся ступени, четыре вписанные друг в друга арки… И вместо стекол ты изобразил зеркало. Или тот же гранит, темный, отполированный в этом месте до зеркального блеска. Я верил, что это храм… И поэтому, когда мы с тобой беседовали, я говорил иногда, взглядывая на твою картину: уехать бы куда-нибудь далеко!.. Вырваться из суеты мира!.. Мне представлялось это едва возможным. Мне очень хотелось этого. Ты показал себя более человеком дела, чем я. Ты тщательно продумал проект. Рационально вложил в него все мои и все свои средства.
Я всего лишь мечтал… И вдруг у меня в руках появляются конкретные чертежи! Радость ослепила меня. Я видел на чертежах башни большое пустое пространство в центре. Каждая из жилых комнат занимала много меньше пространства. И комнаты эти как-то словно почтительно, робко располагались по сторонам… Башня и на чертежах продолжала представляться мне храмом. С комнатами служителей, сделанными в его стенах. С пространством в центре, достаточным, чтобы был алтарь, святилище и притвор… Я представлял себе семисвечие в алтаре. Завесу, некогда укрывавшую от взоров алтарь в православных храмах. Темный иконостас… Я радовался. Но у меня едва ли было желание вслух говорить об этом. Слова не передают главного, а твои дела, мне казалось, говорят ярче слов… Кроме этого, у меня почему-то была уверенность: ты просто не любишь доверять колебаниям воздуха Имя Бога. Это представлялось для меня знаками особенной чистоты источника, к которому каждый из нас пришел постепенно, своим путем… И еще мне казалось: хотя пути наших душ были друг от друга скрыты, мы все-таки пришли к одному и тому же пониманию глубин веры. К пониманию, что вот, слава Богу, земля наша вспоминает веру: свою… слава Богу, но все-таки,, как это всегда и бывает при вспоминании после длительного забвения, — вспоминают не все, вспоминают что-то не совсем так.,.. Когда я прихожу в храм, я редко умею отдаться молитве полностью. Мои собратья по вере представляются мне какой-то спесивой толпой, хотя это и иная, нежели в миру, спесь. И мысли еще более кощунственные нашептывает мне голос, с которым трудно бороться, пока не обретаю уединение. И батюшка-то священник будто не Богу служит, а лицедействует, стремясь угодить толпе. Гоге и Магоге. «Собранию Превозносящихся», если дословно перевести имена, которые сказывает Писание… Знаю, что мысли такие грех. Но как же мне батюшке-то этому же священнику в этом грехе покаяться? Это покаяние больше напоминало бы обвинение. Сохрани Господь!.. А каялся я одному монаху, моему другу. Вот что он мне сказал: «Приходя в дом Божий, приходи не к гостям Его и не к слугам Его. Приходи — к Хозяину». Верно сказано, но тяжело говорить с Хозяином из толпы гостей. Да и не обо всем хочется говорить… при слугах. Особенное состояние духа требуется, чтобы приходя — приходить. Мне кажется, в прежние времена вера уходила глубже и приносила больше. Мы возвращаемся сейчас к вере, как знали ее наши деды. А ведь было с ней что-то не так, если попустил Господь, во имя очищения кровью, семьдесят лет безверия!.. Да, безверие насаждалось штыком и проволокой под током, но было и еще что-то. Очевидец Розанов пишет: «В единый день перестали верить. Словно в баню сходили». Выплеснули с водой ребенка. И убили… Но, видимо, мутной была вода… Я вот думаю: а если не дедов вспомнить, а вспомнить, как веровали наши прадеды? Раньше-то на этой земле и домашние церкви строили, не только храмы на площадях! А бывало и так: сколько человек в семье, столько и глав у церковки: у каждого — свой придел. И хотя и не всякий себе позволить такое мог, а жило это в крови: с Богом — наедине. Вот отсюда кресты на пересеченьях дорог под пустынным небом. Комнаты-молельни в домах. Деление внутреннего пространства храма, что прозван Василия Блаженного, на многие, многие нефы, где каждый как бы пустынник, хоть и стоит на службе, которую видят все… Мне думалось: уйти далеко от мира; выстроить себе церковку; и пригласить друга моего, монаха, чтобы он жил с нами, уединенно, и отправлял службу, насколько позволяет ему его скромный чин. Он бы читал часы: час третий, час шестый, час девятый. А я бы иногда тихонько приходил послушать. И любовалось бы сердце, как служит человек Богу, не оглядываясь назад. И ты бы приходил. И Марина. А после, может быть, наши с Мариной дети…

Владимир перестал говорить. Он сидел, глядя перед собой в никуда. Стакан перед ним был пуст. Иван Серый, слушавший его даже не пригубив вина, теперь в несколько глотков осушил свой и снова наполнил себе и сыну. — Мне с тобой повезло, Володя,- проговорил он.- Вот скажи ведь кому, что могут отец и сын так беседовать,- не поверят. Ты говоришь свое слово; я слушаю; и потом говорю свое. Так могло повестись, если только все время есть у двоих, что сказать друг другу. И желание слушать… Мы души с тобой друг другу. Не просто «отец» и «сын». Только вот — я всегда это говорил — мало мы с тобой видимся. Больше все друг о друге угадываем, чем расспрашиваем. А потом дивимся… Вон, мысль твоя понастроила городов в тех просторах, где моя мысль, неспешная, возводит всего-то деревеньки две — три. Но зато я хочу, чтобы то, что я строю, стояло крепко. Если бы ты жил в мое время, ты понял бы одну вещь. Чем «святее» цель, тем скорее все, что возводишь, обрушивается на твою голову. Вы нынче бросились спасать свою душу. Мы строили коммунизм. И это тоже был кое для кого хороший предлог, чтобы залезть в душу. А в душу залезают не просто так. Душевных дел мастера переключают там кое-что, и вот тебе уже все равно, что вокруг. Кровавая каша или выгребная яма. Или и то и другое вместе. Тебе-то что? Ведь у тебя же святая цель! Да и вообще: лес рубят — щепки летят… Вот и захотелось мне уйти куда-нибудь далеко. Туда, где еще не выдумали рубить лес… А уж чего там написано на знамени лесорубов да душелазов — поверь, не велика разница! Это может быть новое. Это может быть старое или даже, как это мило тебе, старинное… Только цель-то одна: не позволять тебе остаться наедине с собой, быть собой… С этой целью всегда пытаются навязать тебе в компанию какого-то идола. В мое время идола делали из слов «Бога нет». А теперь вот, похоже, его пытаются сделать уже из бытия Бога…
А ведь на самом-то деле о Нем никто ничего не знает. Ни тогда, ни теперь… И мы вот с тобой не знаем. Ты чувствуешь себе одно, я другое. И никто никогда не придет к нам и не покажет, кто из нас прав. Может быть, потому, что не нашего это с тобой ума дело. Мы ведь кто? Гусляр и парсунщик, если говорить любимым твоим прадедовским языком. А можно и одним словом сказать из того же языка — скоморохи…
Только дело не в этом. Я все примериваюсь, как лучше сказать, чтобы ты почувствовал: я тебя понимаю. Я понимаю, как было бы оно мне, если бы я, скажем, поставил холст и начал бы на нем писать храм. А потом однажды пришел бы в студию и увидел, что какой-то умник намалевал посреди этого холста вертолет. В том месте, где я намечал алтарь. Чего бы я тогда сделал? Наверное, искромсал бы холст. Потерял бы желание работать на целый день. А потом… А потом я поставил бы на мольберт новый холст и принялся бы писать что-нибудь другое… А вот что случилось бы, если бы остался алтарь? Но не на холсте, а живьем? То есть так, что в любой момент он может утратить соразмерные очертания и превратиться во что-то, совсем не радующее? Я хорошо знаю, что бы тогда случилось. Правую свою руку, руку художника на отсечение даю, что твой друг монах… рано или поздно он не захотел бы удовлетвориться почасовым чтением! И полез бы в душу к тебе. И стал бы ты у него по струнке ходить. И сделалась бы эта башня тюрьмой. А ты бы и не заметил. И сам бы ты себя не узнал, Володя…
Они беседовали тогда долго, отец и сын. До самого того времени, пока женщина, что прилетела вчера с Владимиром, не позвала обедать. Словно бы они знали, что разговаривают в последний раз.
…Все было готово к взрыву. Рука старика покоилась на взрывном устройстве. Наверное, он волновался. Ведь это был его звездный час. Он говорил сыну, стоящему рядом с ним: — Северный склон сопки будет обрушен.
Это закроет единственный проход в котловину. Даже случайный путник, забредший сюда — охотник или еще кто,- не сможет разглядеть башню. Наш вертолет будет прилетать ниоткуда и улетать в никуда. Мы не анахореты. Мир будет получать изделия нашего ремесла. Но никогда не узнает, где наша кузница.

Старик повернул ручку, замыкая контакт. Я ждал, что сейчас вокруг меня стеною встанет земля и взовьется пламя. Но этого не случилось. Ручка взрывного устройства вернулась назад, не замкнув контакт.
Я понял, Кто не позволил произойти взрыву. И ощутил ужас…
Сын старика, видимо, подумал в этот момент то самое, что я знал. Он положил вдруг руку на кисть своего отца, готовившегося во второй раз крутнуть ручку. И произнес взволнованно, глядя в его глаза: — Стой! Может быть… это знак. Может быть, это не просто так, не случайно, что не сработало сейчас взрывное устройство! Рано нам взрывать эту сопку. Используем заряд, чтобы сделать выемку для фундамента под отдельный ангар. А сердцевина башни пусть все-таки станет храмом… Нет, я не хочу оставаться наедине ни с попами, ни с комиссарами, ни с самим собой. Я хочу служить Богу. Я сам хочу стать монахом. Храм нужен мне, для чего он нужен был человеку во всякие времена: остаться наедине… с Ним.
Время понемногу проходит. Одно, другое… Будет ли когда-нибудь дано это? Вот я прославлен. Но… какое же искусство, ты думаешь, сделало имя мне на эстраде? Я просто чувствовал — что, какая беда причиняет боль, и пел их — беду и боль. Этого достаточно миру. Но мне, сердцу моему этого недостаточно! Ведь я хочу писать песни, которые становились бы… как вино, как мед. И в этом-то я всегда оставался наедине с собой: мы все теперь разучились, видимо, вообще слышать милые песни! Мир требует приторной попсы. Или злобы дня. Не к миру надо идти в подмастерья, а к Богу, чтобы стать мастером. Вот если б я жил при храме… при настоящем, уединенном храме, где Ему служат… я, может быть, научился бы писать добрые, а не горькие песни…
Старик молчал. Наконец он оторвал взгляд от своей руки, сжимавшей Т-образную рукоятку, и посмотрел в лицо сыну. Складки обозначились резче по уголкам его губ. — Мне этого уже не понять. Может быть, ты и прав, Володя. Но это значит… многое здесь потребуется начать сначала. И все это займет еще год. А мне кажется… Почему-то мне кажется, Володя, я не проживу столько. Я старик. И я прошу Бога — или уж кого там есть — об одном. Чтобы умереть вот здесь, в этой башне, которую мир не видит. Это ведь как если бы я навсегда остался посреди лучшего своего холста. Завершенного! Снятого с мольберта и вправленного в добрую раму… Ну… Сам решай! Как решишь, так и будет.

Старик положил руку сына на Т-образную рукоять, улыбнулся ему почему-то извиняющейся какой-то улыбкой и резко, стремительно отвернулся к сопкам на противоположной стороне котловины. Владимир замкнул контакт.

Я оказался словно бы в сердцевине огромного, толстого огненного ствола с дымной кроной. Камни, на которые я опирался века, выскользнули из бесчисленных разветвлений моего тела, как пригоршня золотых монет из руки человека, пытавшегося купить у меня быструю смерть век назад. Поверхность моей плоти начала тлеть. Но это не было для меня опасно, и, кроме того, у меня была возможность быстро унять огонь. Взрыв получился сильным, и я боялся, как бы все эти камни, поднятые им в воздух, не причинили смерть кому-нибудь из людей. Ведь это нарушило бы мои планы.
— Смотри! — закричал старику Владимир, когда дым рассеялся. — Этот пень, «отрубленная рука», словно бы бежит вниз по обрушивающемуся склону. Конечно, он просто катится вниз, но… словно бы бежит огромный паук! Вот! Смотри!.. Ты будешь смеяться, но… По-моему, мы что-то здесь с тобой растревожили!
Помню, как старик обернулся. Он знал, что сын его не будет говорить рунды. Однако что может разглядеть человек, которого учили всю жизнь ни во что не верить?
— Ха! Он просто свалился в озеро, твой «паук»! И круги по воде… Интересно, чего же этот пень не всплывает?.. А из тебя бы вышел художник. Ты прав. В этой странной коряге действительно было что-то паучье…

…Женщина стояла от меня совсем близко. Я видел не только ее красивое тело, но и ее мысли. Тем более что ее ступни были по щиколотку погружены в воду. «Какое тихое озеро! Деревья словно не отражаются, а двоятся. Словно собираешься нырнуть в зеркало. Или в небо… А ведь она чем-то удерживает на расстоянии от себя, глубина… Ты собираешься нырять или нет? Или вот так и будешь стоять тут, голая, до второго пришествия?.. Интересно, видит ли меня сейчас Влад? А старик? Хорошие они парни, Влад и его отец. Спокойные. И почти не пьющие. Только вот… и найдет же на людей блажь — похоронить себя насовсем в глуши! Я-то думала, они это дачу такую себе отгрохали. Может, в чем-то они правы. Тишина. Покой… Только ведь и никому не расскажешь, что ты девчонка самого Влада Серого! Вот, Лариске больше моего повезло. Ее трахают «Скрежещущие Шкафы». Эти-то себя не хоронят! Милан… Париж… Кстати, «Оружейник Весны» мог бы трахаться и получше! Впрочем, не в этом все. Вот он положит мне руку свою на голову — и ничего не страшно, и хорошо… Так только мой брат умел, пока игла его — не сгубила. Влад… Какая-то правда, не чувствующаяся в других, есть в нем. Только вот уж больно она холодная, какая-то не-за-жизнь, правда… Я, наверное, еще на месяц или на два останусь с ним «навсегда». А на больше? Другая я… И жизнь у меня другая. Но вот если б Господь отнял у меня эту жизнь и дал бы какую-нибудь иную совсем взамен… Сколько ж можно стоять, уставившись на облака в воде?! Прыгай!»
Она нырнула. Но не прошло и минуты, как она пулей вылетела на берег. Ее глаза сделались расширенными, безумными. Ее руки вздрагивали. Вновь стоя на берегу, она почему-то была уверена, что находится в безопасности. И мысли ее искали вернуться в привычное для них русло, словно вода, выплеснувшаяся из ручья, в который угодил камень. «Почему я решила, что эта коряга там, под водой, шевелится? Ну, передалось ей движение воды, которое я сама вызвала, нырнув головою вниз… И что это мне показалось вдруг, что будто, бы она… смотрит? Что угодно, но там ведь уж точно не было никаких глаз. Насмотрелась пугалок. По видику. Правы ребята, что не хотели тащить сюда этот чертов ящик. Классный хит: осьминогопаук насилует прекрасную нагую купальщицу… Вот возьму и нырну! Еще раз. И отломаю веточку от него. От нее. От этой проклятой гнилой коряги, пытающейся пугать. Из принципа!»

Сердце у нее стучало как у бельчонка, пойманного хорьком. И все-таки она не заставила себя ждать… Почему эти существа всегда поступают подобным образом? Почему не уходят, когда их чутье подсказывает им: здесь смерть?.. Жаль все-таки, что Позабавиться с ней мне выпало под водой. В моем распоряжений было всего лишь время, которое человек может прожить без воздуха…

Иван Серый работал. Он зачарованно писал белый дирижабль, собирающийся зачем-то пройти под гигантской, растрескавшейся гранитной аркой.
Мне были видны его мысли. Он был доволен. Ведь в этой башне уже никто не спросит его, к примеру, про этот вот его дирижабль — зачем?…
Я не произвел шума, когда входил в студию. Я неподвижно стоял на самых остриях кончиков сотен моих корней. Даже и вода не капала на каменный пол. Всю ее, сколько ни задержалось в бороздах моей кожи, впитало дерево двери. Когда я проходил толстые доски ее насквозь.
Я начал приближаться к старику. Медленно. Переступая кончиками корней по полу абсолютно бесшумно. Он бы не обернулся. Но счетчик, который был укреплен на поясе у него, стал мигать. Он выронил кисть и впился в меня глазами. Я замер. Это завораживающее зрелище — когда человеческую душу, всю, начинает прорастать страх. Сначала человек не верит, но уже боится… вдруг все-таки придется ему поверить.
Потом он знает уже, но все еще сохраняет надежду, что, может, нет… А потом он кричит. Когда все становится уже совершенно ясно. Я замер перед глазами старика. Я вовсе не хотел торопить… Я смаковал мысли, мечущиеся в его сознании. «Черт! Откуда здесь эта штука? Владимир захотел пошутить? Но ведь такую коряжину невозможно пронести в дверь бесшумно. Или я так увлекся, когда подбирал оттенок?.. Но ведь ее вообще невозможно втиснуть, не поломав, сквозь дверной проем! Разве только если бы она могла гнуться… если бы коряга эта была… живая. Черт! Да ведь она замерла в таком положении, в котором она не может вертикально стоять! Словно бы какая-то сила засела в ней… Словно бы она… смотрит! Глупости! Такого не может быть. Ерунда и бред! Но… я буду чувствовать себя увереннее, если доберусь до ружья!»

Я был между ним и дверью. Сделав над собой усилие, старик шел прямо на меня, не желая жаться к стене. Однако ненадолго его хватило. Он очень скоро почувствовал, что не сумеет заставить себя пройти около. А между тем уж это он мог бы себе позволить. Это ведь уже ничего не меняло в его судьбе.
Старик вскрикнул, когда я перехватил руки его и ноги одновременно в семи или даже в восьми местах. Он ожидал чего-то подобного, но вряд ли предполагал в выростах моего тела такую гибкость.
Я притянул старика к себе и накрепко прижал его тело к своему телу. Он более не кричал. Картина моего шествия через дым из самого центра взрыва сияла в его сознании. Серый понимал: никто, никакими средствами уже не сможет ему помочь. В его сознании билась мысль: может быть, хотя бы сын его останется жить, если сделать, чтобы в эти минуты он не пришел сюда. Поэтому-то он не хотел кричать. И это вот уже делалось интересно… Я прямотаки распластал его на себе и начал прорастать его плоть.
Конечно, долго он не мог выдержать. Я вырвал у него крик. Владимир ломился в дверь. Его отец успевал крикнуть ему иногда между приступами нечленораздельного вопля: «Беги отсюда! Беги!..»
Дверь в студию не была заперта. Но я уж побеспокоился, когда проходил доски ее насквозь, чтобы открыть эту дверь было так же трудно, как если бы эти доски составляли со стеной одно целое.
Маленькая неприятная штучка, которую Владимир носил на шее, на золотой цепочке… Она могла бы помочь ему открыть дверь. Но только об этом он ничего не знал.
Тело старика дернулось сильнее обычного. У него разорвалось сердце. Он перестал дышать. Я больше не удерживал дверь. Она отлетела к стене, и Владимир ворвался в студию, чудом сохранив равновесие. Помповое ружье было у него в руках.
Я выгнулся, как дуга, и тело его отца с хрустом развалилось на несколько дымящихся кусков, и я стряхнул эти куски на пол. Грохот и огневая вспышка застали меня врасплох. Где-то под окном звякнули моментально вылетевшие стекла. И зашуршало по всему дому — отваливалась не до конца еще высохшая штукатурка. Меня качнуло. Быть может, я был бы даже и опрокинут выстрелом, если бы щупики моих корней не уперлись в борозды по местам, где состыковывались между собой камни пола.
Владимир выстрелил еще раз, прицельное, и пуля теперь вошла в самую мою сердцевину. В следующую секунду чуть ниже нее легла третья. Затем — четвертая. Грохот и эхо выстрелов сотрясали воздух.
Но попадания мало волновали меня; то был всего лишь свинец. Сквозь клубы редкого дыма я видел, что с каждым выстрелом Владимир подходит ко мне еще на шаг ближе…

Я наблюдал его мысли. Тело его сознания излучало яркий, багровый гнев. Я наслаждался и этим гневом, и его мукой, что он потерял отца. Ведь он еще не догадывался тогда, что разлучился с ним… ненадолго.

…Какой-то странный покой распространился в сознании Владимира Серого, когда он оставил попытки вырваться из моих захватов и ясно понял, что пришла смерть. Я видел много смертей. Я ожидал всего, что угодно. Но не ожидал этого. Когда к нему возвращалось сознание, он читал молитву. Эта была молитва, чтоб царствие моего Врага, как будто бы Ему мало неба, торжествовало и на земле. Он продолжал Его славить… Я не могу понять, зачем он не проклинал Его… зная, что умирает уже, что уже не поспеет помощь? И вот еще чего я никак не могу понять. Почему Он позволил мне эту смерть? Уж ежели Ему не угодна такая верность… тогда какая же Ему еще нужна верность? Быть может, это правду говорят ангелы, что человеческие страдания искупают что-то, препятствующее попасть в Рай? В случаях, когда еще имеет смысл искупать, когда не утрачена уже самая возможность войти в Блаженство? Или же страдания и смерть есть урок который надлежит выучить? И выучившему дается в награду Рай?

Но так оно или иначе, а я не могу поверить в существование Рая. Оба объяснения оказываются для меня бессмысленны. Место, где нет страдания?.. Где существует только одно блаженство? Но ведь я знаю, что такое блаженство. Для этого нужна еще одна живая душа, которой ты причиняешь боль. Или же хотя бы душа, о которой ты точно знаешь, что можешь ей причинять страдания. То есть настоящий Рай — это Ад. И мне хорошо известно, что в этом, истинном Раю вечно жива надежда. Рано или поздно палач и жертва меняются ролями. Таков закон. Точно так же, как здесь. Поэтому я не стремлюсь оказаться ни ниже, чем есть, ни выше. Какие-то незапамятные тысячелетия назад выбрал я эту землю, мой дом. Когда я принял решение взять сторону того, кто разжег Мятеж, сородичи меня спрашивали: «Какой свободы ты ищешь?» И они говорили: «Ты сделаешься свободен… словно отрубленная рука». Я не изменил решения. И вот я Отрубленная Рука, демон леса, и я свободен. Века сменяли века, и у меня не возникало причин усомниться в правильности моего выбора. И нет причин и сейчас. Вот только появился этот вопрос, на которой я не могу ответить. Знание мое, которое я считал абсолютным и на основе которого сделал выбор… быть может, оно неполно? Но может ли мое Знание, Знание существующего века веков, быть неполно? И если все-таки так, то существует ли средство его восполнить? Мне иногда думается, что Знание имеется не только у нас, но также и у людей. Видимо, они осведомленные существа, если они успевают за смехотворно короткий срок очень многое…

С той поры, как умерли эти трое, минуло восемь лет. Я разросся. Выросты моего тела заполнили уже все комнаты ветшающей башни. Некоторые из них пробрались в ангар и оплели вертолет. Этот рост необычен. Я не могу понять, что сделало вдруг меня таким беспокойным. То, что я переменил место? Или же все-таки этот мучающий меня вопрос? Но ведь узнать решение — это лишь дело времени. Люди обладают Знанием. Люди представляют собой постоянно перемещающиеся существа. Рано или поздно их заносит в любое, какое угодно глухое, место. Наступит время, и обязательно путь одного из них ляжет через эту вот котловину, которую они зовут Гибельной благодаря мне.
Он подойдет к башне. Эти существа любопытны, и он заинтересуется, почему то шевелятся корни в комнатах внутри башни, когда нет ветра. И он приблизится к двери. И дверь откроется перед ним, как будто сама собой. Так я сделаю. И он обязательно поднимется по винтовой лестнице. И я возьму его в корни.
И вот тогда я спрошу его… Ха! «Спрошу»?.. Или я позабыл? Навсегда, на вечные времена отрекся я от НЕГО, а значит, и от Его Сына — Слова. Я могу многое. Но я не могу только лишь одного — спросить. Ибо до скончания времен я нем. Кажется, я начинаю чувствовать, о чем пытались предупредить меня мои братья.

Ярослав Астахов

ЗАДАТЬ ВОПРОС >>>

Reply

ФОНД.
.