РАЗГОВОР В ТЕПЛЕ

Автор: Rosi, 22 Сен 2010, рубрика: ПУТЕШЕСТВИЯ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ |

Под Воркутой есть хребты и безлесные долины, где не только ветер и мороз, но и сам ландшафт подавляет. Но Валя говорит, что природа не бывает враждебной, просто она сама по себе. А человек? Уж как сам справится.
Вале я очень верю. Она уходила одна почти на месяц и справлялась; она тогда решила взглянуть на себя глазами участниц своей группы, внимательно взглянуть, чтобы никто не мешал, соединить в себе участницу и руководителя — вот и вышла одна в тысячекилометровый путь.
Тысяча километров зимнего пути в одиночку, без помощи самолетов, без промежуточных баз… По тридцать километров изо дня в день, больше месяца. Каждый день непрерывное сопротивление холоду. И каждый вечер. И каждую ночь. Встреча с десятком пург. Семьдесят килограммов груза на выходе. Очень ограниченный рацион — полное вытеснение аппетита иными чувствами и стремлениями. Она решилась на такой путь легко. Прошла шестьсот километров, говорит, что могла идти дальше, но встретила людей, и внешние обстоятельства вынудили прервать поход.
В те безлесные долины под Воркутой Валя пригласила меня пройтись под Новый год. Декабрь — январь… Полярная ночь. Снаряжение и одежда мокнет и леденеет. Нет солнца, нет костра, нет печки.
Я не решаюсь.
— Ведь не одет, — говорю, — навык потерян.
— Ребята оденут, а навык в тебе жив.
Ее слова меня не убеждают, но она говорит:
— Помнишь, как в клубе десять лет назад ты консультировал меня по маршруту через перевал Студенческий на Приполярном, а я смотрела на тебя с таким почтением.
Черт побери, такие слова действуют сильнее.
…Запах снега, когда по не совсем прикрытой физиономии щеткой прошлась пурга, обожгла, раздразнила. Снег пахнет! Я это повторяю уже в который раз, хотя никто со мной не спорит… Может быть, собраться и пойти?
— Вряд ли мне подойдет чужое снаряжение,
— А ты попробуй.

Мы с ним не были знакомы, но сразу подружились:
— Померяй эти штаны: капрон на перкалевой подкладке, как ты когда-то писал.
Я такого не писал о штанах, капрон тогда только начинали использовать для зимы, и я лишь выражал сомнения в ветрозащитных свойствах легкой неупругой ткани, которая сильно колышется на ветру. Подкладка — хорошее решение.
— А вот еще одни штаны, из болоньи, это поверх тех, на случай очень холодной пурги. Надеваются через ботинки…
Он вывернул передо мной целый ворох одежды. Снаряжение великолепное, и я восхищаюсь каждой мелочью.
— А вот совсем новые вещи. Могли вы представить палатку на девятерых, которая весит два с половиной килограмма, не обмерзает и ставится в любую пургу за десять минут? Она без пола, но плотно прижимается к снегу лыжными палками.
— Конечно, нет, — отвечаю я и вспоминаю первую брезентовую палатку моего изготовления, которая весила десять килограммов, а обмерзшая — двадцать пять. Потом я ходил с палаткой Володи Тихомирова, сшитой из перкаля АМ-100. Она весила четыре килограмма, а обмерзала до десяти. Это была лучшая палатка конца пятидесятых годов. В 1964 году на Полярном Урале мы вместе с Тихомировым отрабатывали палатку без пола, но не могли найти способа прижимать стенки к снегу. Мы тогда вырезали снежные кирпичи и нагружали ими специальные полотнища, отгибаемые наружу. И только в 1967 году Тихомиров придумал современный способ постановки: лыжные палки, упираясь рукоятками в верхние оттяжки палатки, остриями прикалывают к снегу палаточные стенки.
— Так это он придумал? Почему же другие «изобретатели» присваивают этой схеме свои имена?
— Он считает, что палатка стара как мир и не может служить предметом именного авторства. Эта удачная схема мгновенно распространилась, без всяких публикаций. Публикации появились потом, подписанные «изобретателями».
— Это хорошо. Это он правильно… А как тебе такое корыто?
И он показал мне дюралевые саночки, у которых опора автоматически изменялась от «конька» на льду к «лыже» на среднем снегу и до «корыта» на рыхлом.

В моих первых походах мы в общей упряжке тащили одни нарты с огромным грузом. Если они переворачивались, то это была авария. Мне не нравилось ходить в упряжке, даже в качестве вожака. Да и другим тоже. Идея индивидуильных нарт пришла как освобождение. Этому помогло появление детских пластмассовых саночек-тазиков. Груз и в тридцать, и в сорок килограммов перестал быть обременительным. Дальнейший рост груза ограничивала лямка, перекинутая через плечо, или тяга, прицепленная к рюкзаку. За пояс цеплять ее долго не решались. Первая прицепила саночки за пояс Валя и потащила сразу очень большой груз. Тогда одна женщина, физиолог, предложила объяснение: мужчины дышат животом и потому не могут тянуть санки, прицепленные к поясу, такое доступно только женщинам, которые могут дышать исключительно грудью.
Но мужчины, узнав об этой стройной теории, прицепили саночки к поясу и великолепно потащили. По сравнению с весом в рюкзаке двойной вес перемещает человек на индивидуальных саночках, и даже через торосы, когда идет пешком, а саночки на очень короткой тяге полускользят, полувисят.
Давным-давно известно, что по зимнему пути человек может уйти дальше, чем летом. Охотники в свои избушки испокон веков затаскивали запасы на лето зимой.
Вообще говоря, по мере выхода современного зимнего туризма из младенческого возраста порыв «изобретать» все более уступает место взрослому желанию черпать из культуры великих полярных путешествий и из жизни северных народов. Вспомните, сколько наизобретали разных палаток и палаточных печек для таежных походов, а сшитый из тонкой хлопчатобумажной ткани индейский вигвам с костром посередине оказался вне конкуренции.
Пытались изобретать и «новые современные» снежные хижины только потому, что ленились научиться строить классическую эскимосскую иглу. Так радуется обученный технике человек, так мучительно хочет возвыситься, изобретая, что рушит связь с прошлым, которая дает нечто большее, чем простая польза вещей.
Валя рассказала мне, как в одиночном походе случилось ей совершить крупный просчет: «…Просыпаюсь — душно, сверху давит. А это снег засыпал палатку. Выползла из мешка. Холодно, темно, не повернуться, не одеться. Ноги кое-как в ботинки — ладно, думаю, сброшу снег, а потом приду в себя. Пурга сразу схватила, дышать не дает. Я сбрасываю снег с палатки, отгребаю его. Я не одета, но ведь дела-то на две минуты. Лезу в палатку и… Она забита снегом! Я не затянула вход! Тыкаюсь головой, не могу поверить, удивляюсь. Плотный поток снега наполнил палатку так же быстро, как волна захлестывает лодку. И нечего тут удивляться. Пытаюсь выгребать снег, пурга его гораздо быстрее набивает. Что делать? И сразу стало так холодно! Так мучительно страшно, что я начала отчаянно искать решение — и вспомнила: одна из оттяжек закреплена пилой-ножовкой. Вспомнила я о хижинах и о тебе. Нашла ножовку. А ты ведь знаешь, когда строишь иглу, нужно сосредоточиться, представить себе ее всю. Начала строить и успокоилась. Тогда подошла к палатке, притулилась так у входа, чтобы новый снег в палатку не пускать. Потихоньку выгребая снег, я уже знала, что спаслась, и стала молиться северным людям и увидела их: с костяными ножами, спокойных, деловито режущих снег. Скоро я заползла в палатку и смогла затянуть вход. Откопала спальный мешок. Мне удалось согреться, и я заснула. Через несколько часов выкопала примус, сварила еду».
Валя говорит: «Пурга, и арктический лед, и заполярные горы — добрые, ждешь от них многого, и они не отказывают. Тем, кому ничего не надо от них, лучше туда не соваться. Мало ли как бывает: парень из-за девчонки пошел, руководитель хочет выполнить разряд, участник рвется в руководители, кому-то нравится туристский круг, и хочет он в этом кругу почувствовать себя своим. А в общем, все это романтический азарт. Мне это хорошо понятно, потому что все эти отголоски чувствую в себе. Но тундра, горы, лед и я сама — мы вместе забываем об отголосках, и начинается восторженная походная жизнь. Есть у меня задача: соединить свободу и достоинство одиночки с радостью и азартом коллективного движения. Старинная задача».

— Что тебе еще дать из одежды?
— Не знаю, сам посмотри. Ты разбираешься лучше.
— А как у вас с холодовой усталостью? — спрашиваю я и слышу ответ, что она побеждена.
Ну это он, конечно, о весенних походах, зимой такого еще не достигнуто. Тем не менее его заявление знаменательно: я всю жизнь говорил о лишениях зимнего пути, а он говорит о комфорте. Конечно, это понятие здесь не совпадает с обывательским. Это комфорт кабины пилота, совершающего напряженный полет. Действительно, комфортно чувствуешь себя во время пурги, если на тебе очень хорошая одежда, а характер твоей деятельности соответствует условиям ветра и мороза. Ветер — это хорошо! Нехорошо, когда на ветру приходится морозить руки или нос.
Обобщая идеи холодовой усталости, я говорил о комфорте, но, так сказать, с другого конца — доказывал вредность лишений и мелких неудобств, потому что спутники моих, первых походов говорили: «Подумаешь, тесемочка, подумаешь, приморозил пальцы, лень тебе возиться с обмерзшими ремнями?» и в этих «подумаешь» тонули километры. О настоящих достижениях не очень-то думали. Сильна была идея: воспитывать человека лишениями и щеголять трудностями, выдавая их за героизм, — примитивная идея. Но уже мои учителя в зимнем туризме отвергли ее в угоду стремлению оградить человека от досадных мелочей и неудобств, чтобы экономить силы. И, формулируя принцип холодовой усталости, я лишь проследил неуклонный процесс суммирования ненужных усилий и неудач, по существу, процесс суммирования огорчений.
Сегодняшнее поколение туристов-лыжников самостоятельно создавало походный комфорт, хотя и по готовым идеям. Они заработали его, и они достаточно закалены. Но следующее поколение получает готовым все: и конструкции, и технологию, и свободу от страха перед безлесьем, пургой, морозами. Это опасно!
Как же быть? Казалось бы, непроходимый тупик: нельзя же новичков заставить ходить со старым плохим снаряжением, а полуновичков против их воли загонять в длинные таежные походы.
Толя Тумасьев придумал один из вариантов. Он пошел в поход, ночуя в иглу. Каждый ночлег зарабатывали тяжелым трудом. Я спрашивал его: «Неужели не было искушения поставить палатку?» Он рассказал, что однажды во время морозной пурги было такое искушение, но только начали строить, увлеклись, и уже не до палатки. Я спросил: «Ведь тяжело?» «Спроси мою жену, — говорит, — она была впервые в зимнем походе, считала, что так и надо. Она заделывала щели — самая тяжелая работа, но была довольна. Как эскимосская женщина: когда задача ей ясна и она знает свое дело — в любой мороз и ветер ей легко».
Такой поход — хорошая и относительно безопасная школа. Но самые «опасные» новички скорее всего отвергнут ее: «Зачем, когда есть легкая палатка?»

…Идти мне все-таки или нет? Если я сейчас пойду на Полярный и в условиях сорокаградусной «черной пурги» полярной ночи не устою — выбьюсь из ритма радостных побед? Я знаю, что Валя вытащит меня из любой переделки, но я боюсь своей неудачи. Мои сомнения понятны Вале. Понятны и парню, который меня одевает в штормовые капроновые штаны на подкладке, а поверх них в болоньевые — «на самый ветродуй», и в два анорака, и дает мне девять пар варежек из тонкой шерсти, и показывает внутренние карманы, в которых буду эти варежки сушить на ходу. Варежки надеваются в нужной комбинации и по очереди высушиваются под одеждой; этот прием отработала Валя. В тех условиях, к которым мы готовимся, невозможно выжить, если не придешь в состояние самой азартной работы. При этом сильно потеют руки. То потеют, то мерзнут. Именно потому столько сложностей и разговоров вокруг рук. На варежки надевают «верхонки» с крагами. Верхонки — верхние ветрозащитные рукавицы из плотного капрона. А чтобы легко было переодевать варежки и рукав не задирался, на рукаве пришивается петелька для большого пальца. Прекрасное решение проблемы рукава!
Научиться пользоваться всем этим снаряжением не сложно. И сшить его по известным описаниям не составляет труда, грамотные новички сразу же его шьют. И техникой овладевают очень быстро. Но снаряжение и техника — это только одно из необходимых условий.
Второе — то, что нельзя проверить разговорами в тепле, и рассуждать об этом мы можем лишь условно — это способность оставаться на том высшем адаптационном уровне, который я только что назвал «самой азартной работой».
Третье — умение перенести холодовую усталость — ужасное состояние, когда азарт пропадает и ты остаешься один на один с жестокостью и бессмысленностью происходящего, забыв для чего пришел, теряя возможность сопротивляться. И если этот процесс вовремя не остановить, то потом и не остановишь.
Надо нам учить и тренировать новичков хотя бы потому, что отвратить их от зимнего пути мы уже не можем.
— Ваше поколение должно учить.
— А ваше?
— Это вы выпустили джинна из бутылки. Но не в этом дело, мы не умеем еще учить, у нас свои дела.
— А мы перестаем ходить. Когда перестаешь ходить, учить уже не с руки.
Я запомнил этот острый и радостный миг:
— Валя, иду, — говорил я в телефонную трубку.
— Молодец.
— Я иду! Что надо делать? Докупать продукты?
— На тебя куплено. Подгоняй снаряжение.
— Хорошо.
К бесчисленным сомнениям обыденной жизни я добавил еще одно, сильное. И чаша сомнений переполнилась…

 Александр Берман

ЗАДАТЬ ВОПРОС >>>

Reply

ФОНД.
.